Электронная библиотека научной литературы по гуманитарным 24 страница

Мы стоим на повороте системы аргументации. В существующих до сих пор государственных стратегиях письменно зафиксирована исходная ситуация, сложившаяся в начале xxi века — трансформи­рующаяся и революционизирующаяся экономика на переходе от на­циональной экономики к глобальной, с одной стороны, и территори-

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

альная политика, увязшая в своем национальном априори — с другой. Со стратегий транснационализации начинается нечто новое. Коопе­ративные государства действуют и формируются в союзе, в сети меж­государственных соглашений согласно максиме, что утрате власти действий отдельными государствами можно противостоять только за­ключением союзов государств и их расширением.

Иными словами: политика начинается с прорыва «национального зву­кового барьера». Воскрешение политики в национальном пространстве возможно только через отречение от национальной ограниченности. Транснациональные государства являются «государствами и того, и другого»: это транснационально возрожденные, очищенные, уже не только национальные, но все же национальные государства. Они находятся на пути к «космополитической национальности», в которой национальные традиции в ходе космополитизации разрушаются, рас­ширяются и оживляются.

Пока государства отождествляют с территориальными государст­вами, а территориальные государства — с национальными, послед­них же в свою очередь рассматривают как монополистические ак­торы международной политики, вопрос о транснациональной авто­номии, транснациональном расширении суверенитета национальной политики вообще не возникает. Политическая автономия отождеств­ляется с национальным суверенитетом и применяется только к сфере межгосударственных отношений. Эти «национальные очки» опреде­ляют также вид международных кооперативных отношений. Между­народная кооперация может мыслиться и развиваться только как меж­ национальная, но не как транс национальная.

Для такого национального взгляда международная кооперация вполне может способствовать раскрытию определенного умонастрое­ния, стратегического мышления, которое укрепляет национально-го­сударственную позицию по отношению к соперникам (на мировом рынке). Таким образом, мышление и деятельность в национальной парадигме изначально отнюдь не исключает кооперацию. Однако не­вероятность этой кооперации возрастает в той мере, в какой благо­даря ей создаются помехи национальному суверенитету. Чем больше национальные государства связывают сами себя через кооператив­ные стратегии и институты, тем невероятнее становятся подобные кооперативные стратегии и структуры для национально-государст­венной ортодоксии. Только космополитическому взгляду раскрывается связь, которая является здесь существенной: национальное закабале­ние политики есть предпосылка ее транснационального и националь­ного обновления.

ГЛАВА v. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ СТРАТЕГИИ…

Ключевым историческим примером этого служит создание Европей­ского союза. Здесь мелкие государства кооперируются с крупными, могу­щественные с менее могущественными. И было бы естественным при­менить к созданию Европейского союза теорию империализма. Ведь связанные с географией и населением ограничения могут быть пре­одолены только посредством национального собирания чужих терри­торий и народов. Однако это как раз не соответствует второй фазе ев­ропейской интеграции, которая началась с создания единого евро­пейского рыночного пространства. Впервые в истории эта стратегия кооперации была использована и пущена в ход внутри лишенного на­циональных границ и регионально ограниченного транснациональ­ного мира государств, чтобы таким путем создать условия, в рамках ко­торых объединенные государства могут коллективно обновлять и раз­вивать свое экономическое и политическое могущество.

Этот пример прежде всего показывает, что снижающее конкурен­цию действие стратегии кооперации существенным образом зависит от размеров пространства и рынка, образуемых кооперативными госу­дарствами. Можно даже сказать, что стратегия кооперации, в прин­ципе, выливается в стратегию размера. Чем больше пространство ос­ваиваемого рынка, чем многочисленней и могущественней скоопе­рированные государства, тем больше могущество мирового рынка, создаваемого блоком государств, формируемой таким путем трансна­циональной сети суверенитета и кооперации.

Транснациональность является теперь абсолютно многозначной и многоценностной. Ее можно дифференцировать не только про­странственно (размеры), но и с точки зрения договоров (межгосудар­ственное соглашение, международный режим, союзы кооператив­ных государств). Следовательно, подобные государственные формы и государственные договоры, в свою очередь, могут быть задуманы и осуществимы на основе, во-первых, приоритетов мирового рынка; во-вторых, преодоления национальных соперничеств. Последняя точка зрения проясняется, если политическую архитектуру трансна­циональности сравнить с национальным федерализмом, так как ими предписывается и закрепляется высокодифференцированная и сба­лансированная структура власти: в случае федерализма — внутри од­ного государства, в случае транснациональности — между различными государствами. Поскольку последние отсылают к многообразным под­чиненным признакам, то мыслимы промежуточные и смешанные формы, т. е. транснациональная федеративная архитектура, — которые то быстро, то медленно посредством федеративных транснационали-заций (по образцу Европейского союза) последовательно упраздняют

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

якобы нерушимое единство нации и государства, не порождая тем са­мым институционального вакуума государства и власти.

Повсюду, где до сих пор имелась только одна альтернатива — либо национальное, государственное самоопределение, либо включение (подчинение) в национальные (а значит, имеющее господствующее большинство) государственные аппараты господства, возникают те­перь новые опции транснационального федерализма. Они позво­ляют — без претензий на национальное доминирование — в идеальном случае, так сказать, иметь пирог и есть его, т. е. использовать преиму­щества транснационального расширения суверенитета, не страдая от неудобств, вызванных включением новоявленной нации в другую и подчинением ей. Прежде всего при хронических враждебных отно­шениях национальностей и соседей, а также перед угрозой аннексий (как, например, в случае аннексии Тайваня и Гонконга Китаем или Черногории Сербией) копирование транснационального государст­венного федерализма может указать выход из политики ложной аль­тернативы, поскольку такое калькирование все же представляет со­бой новейшую стратегию умиротворения, применяемую в ситуациях за­старелых конфликтов национальностей и имперской зависимости, ведь смягчение национального оно сочетает с кооперативным расшире­нием политики и суверенитета, а также с раскрытием навстречу ми­ровому рынку.

Далее. Транснационализация одновременно делает возможными детерриториализацию и взаимоналожение государственных образо­ваний, а также государственных принадлежностей и идентичностей, которые уже не исключают друг друга, как иерархии верховной вла­сти в Средневековье. Представления об эксклюзивной националь­ности заменяют представления об инклюзивных национальностях. Транснациональный Китай, например, мог бы заново объединить богатых и влиятельных китайцев, живущих в китайской диаспоре по всем континентам и национальным культурам, но не по образцу национального, а в новом транснациональном суверенитете. Этому соответствовало бы гибкое, транснациональное государственное гражданство.

Транснациональность не только делает возможным создание эко­номической и политической мозаики, но предоставляет культурно-политическую жизненную и идентифицирующуюся модель мировых культур и мировой политики, которые, переплетаясь друг с другом, на­кладывают отпечаток на людей и места их обитания. Транснациональ­ность не только демонстрирует всю абсурдность национально-априор­ного взгляда на мир, согласно которому за пределами национального

ГЛАВА v. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ СТРАТЕГИИ…

якобы царит абсолютная пустота, вакуум власти, хаос и война «всех против всех», но и обращает этот абсурд в его противоположность.

Обобщая, можно сказать, что благодаря транснационализации и детерриториализации мира государств сохраняется и расширяется некая схематика порядка, для которой, наоборот, справедливо, что конфликты, возникающие из-за пересечений побочных следствий, политических идентичностей и компетенций, в силу самих этих пе­ресечений одновременно обострены и смягчены.

Но что может побудить национальные группы населения и элиты пойти этим путем, т. е. испробовать на деле транснациональные стра­тегии кооперации и воспользоваться ими? Именно мультифункцио-нальность и мультирациональность межгосударственной кооперации, если ее прояснить и должным образом понять, переворачивает пре­дыдущий вопрос: как получается, что расширение власти политики и государства, которое раскрывается через самосвязывание нацио­нальных государств в ходе реализации стратегий кооперации, не ис­пользуется и не применяется также в политике? Эта кооперация «уси­лителя власти» может развиваться в трех (только мнимо исключаю­щих друг друга, а фактически — взаимодополняющих) измерениях: а) экономической рациональности, б) стратегической рационально­сти и политической рациональности.

а) Экономическая рациональность

Дать объяснение рациональности межгосударственной кооперации можно прежде всего в рамках неоклассической экономической тео­рии. Она поощряет создание крупных рынков при условии, что они раскрывают для промышленности и сферы услуг новые пространства развития, которые в свою очередь улучшают условия для действий государств-членов, стимулирующие инвестиционную деятельность. Иными словами, одно из самых расхожих объяснений нужды в созда­нии крупных рынков заключается в допущении, что таким путем раз­вивается национальная экономика государств-членов, что немыслимо при изоляции отдельных государств. В результате этого оживляется как внутренняя, так и внешняя торговля между секторами и странами внутри и за пределами оперативного экономического пространства. Благодаря расширению совокупного экономического пространства одновременно растут финансирование и интенсификация научно-технических новаций, а также усиливается использование их внутри и вовне как властеобразующего фактора. В 1950 г. Якоп Винер (Jakop Viner) сформулировал постулат, который до сегодняшнего дня счита­ется своего рода догматом в международной теории торговли и в по-

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

литической экономии, а именно: величина рынка и его интеграция соз­дает или поощряет как экономический рост, так и диверсифицированность экономики 17.

Однако эта экономическая рациональность только тогда может быть привлечена в качестве объяснения для соответствующего поли­тического действия, когда — что признается в неоклассической эконо­мической теории и марксистской политэкономии — рациональность политического действия ложным образом отождествляется с экономи­ческой рациональностью или же политика трактуется как продолже­ние экономики иными средствами. Вот почему указание, что стратегия кооперации соответствует экономическому расчету, никогда не может ответить на вопрос, отчего этот расчет становится основой политиче­ских решений, политических мотивов и целеполаганий. Это тем более справедливо в том случае, когда именно реализация экономической максимы должна считаться с серьезными протестами и сопротивле­нием в национальном пространстве — протестами и конфликтами, ко­торые в экономическом мышлении вообще отбрасывают. Если в этом смысле остается загадкой, почему политические деятели, партии и пра­вительства используют в своей политике экономический расчет, то, наоборот, политическая риторика вполне может предложить эконо­мической рациональности автономную политическую стратегию и фа­сад, чтобы задним числом рационализировать адаптированную страте­гию расширения транснационального действия.

В основе мнения о примате экономики над политикой лежит упро­щенное понимание политики, которая якобы руководствуется мощ­ными экономическими интересами. Как показал, например, Эдгар Гранде [Grande Edgar 1995] на примере европейской медийной системы, кооперирующий мир государств имеет дело со множеством других госу­дарств и заинтересованных сторон, которые позволяют правительст­вам сталкивать лбами могущественных лоббистов: сложный плюрали-зированный мир многих уровней и целей предоставляет государствам полномочия в отношении отдельных влиятельных сторон, в том числе экономики. Запутанные процессы принятия решений и сложные фор­мально-неформальные структуры компетенций делают ситуацию не­прозрачной для внешних влияний, и уже больше нет единого «решаю­щего кабинета», который нужно в собственных интересах убеждать и за­воевывать. Эдгар Гранде говорит о «парадоксальной слабости», под которой он понимает, что государства в европейской многоуровневой

См. в этой связи, а также по поводу дальнейших рассуждений: Viner 1950; Palan / Abbot 1999; Frieden / Lake 2000.

ГЛАВА v. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ СТРАТЕГИИ…

системе, с одной стороны, теряют автономию, а с другой, могут рас­считывать на значительный прибыток автономии именно потому, что они усиливаются по отношению к многочисленным адресатам и заин­тересованным в принятии нужных политических решений сторонам. Становится очевидно, что целенаправленная само-денационализация политики, т. е. отказ от национальной аксиоматики, ни в коем случае не означает (как часто полагают) конца политики, но может пониматься и осуществляться как стратегия самоавтономизации политики.

б) Стратегическая рациональность

Неоклассическая рациональность отождествляет региональную коо­перацию между государствами и экономический рост. Согласно стра­тегической рациональности кооперативное объединение государств расширяет и укрепляет их позицию на мировом рынке, делая одно­временно возможными две вещи: с одной стороны, снижение конку­ренции между государствами, с другой — усиление политической вла­сти по отношению к мировым экономическим акторам. Это расшире­ние власти кооперативных государств позволяет транснациональным государствам не только противостоять мировой экономике в качестве противников, но и ставить ей политические рамочные условия. В от­личие от неоклассического расчета, стратегический расчет коопера­ции, таким образом, строится в первую очередь на политических ам­бициях и делает ставку на (частичную) автономию политики и госу­дарства по отношению к экономике.

Соответственно, суверенитет в такой перспективе реально не уп­раздняется через межгосударственную кооперацию, но расширяется и по-новому обосновывается. Это становится очевидным, когда транс­национальные стратегии кооперации между государствами не рас­сматриваются как стратегии, которые укрепляют своим государствам-членам тыл на мировом рынке или по отношению к национальным соперникам (как предполагает политологический реализм). Напро­тив, стратегии кооперации окольным путем и с пересечением транс­национального пространства открывают правительствам внутриполи­тические возможности действий. Клаус-Дитер Вольф [Wolf Klaus-Dieter 1999] считает, что государства, которые делают ставку на коопера­цию, могут одновременно получать выгоду на многих конфликтных фронтах. «Благодаря объединению ресурсов индивидуальных госу­дарств в поисках решения проблем интернационализация правления может серьезно помочь снова эффективно реализовать общественно авторизированное, публичное притязание на регулирование, а как возможность для взаимного самосвязывания она одновременно по-

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

служит и тому, чтобы утвердить или вновь обрести свободное про­странство автономии по отношению к притязаниям гражданского об­щества на содействие. С помощью инструмента, созданного ими для укрощения власти рынка, правительства освобождаются также из тис­ков своих общественных заказчиков. В результате межправительст­венного самосвязывания возникает де-демократизация» (61).

В этом смысле транснациональная кооперация раскрывает — по­мимо и в дополнение к укреплению рыночного положения индиви­дуальных государств - возможность для действий в национальном пространстве, позволяя более эффективно заниматься такими неот­ложными «вопросами будущего», как безработица, снижение экономи­ческого роста, преступность, миграция, а также обеспечение военной безопасности. Приводимый здесь парадокс можно, пожалуй, лучше всего проиллюстрировать на примере транснационализации армии.

Не в последнюю очередь из-за экономии средств, но ради большей эффективности и интенсификации интер национализация производ­ства оружия становится существенной стратегией рационализации. Внутри Европы транснациональная кооперация, совместное развитие и совместное производство стали центральными мероприятиями для подавления роста стоимости производства вооружения. Если это «коо­перативное умиротворение» военного производства еще вполне соот­ветствует коммерческой логике, якобы противоречащей примату на­циональной безопасности, то в транснациональной военной политике становится очевидным, что и в политическом отношении обеспечение национальной безопасности возможно только в пространстве транс­национальной кооперации. Это нельзя продемонстрировать на при­мере Европейского союза, поскольку он, как известно, не располагает собственной военной силой. Однако НАТО, с одной стороны, распро­щалась с постулатом о национальном оборонном суверенитете; с дру­гой стороны, отвечает на вопросы национальной безопасности созда­нием транснациональных организаций. В ходе этого развития НАТО, подобно мультинациональным концернам, в своих штабах и центрах управления стала полиэтническим микрокосмосом, в котором люди раз­ного происхождения и говорящие на разных языках одновременно де­национализируют, транснационализируют и тем самым, объединив­шись, ренационализируют вопросы национальной безопасности.

Это наглядно показывает, что расхожая мыслительная схема, со­гласно которой транснациональную кооперацию следует понимать как отрицание национального измерения, полностью игнорирует фактор сложности. Транснациональное поле может и должно толко­ваться значительно тоньше, чем виртуальное поле битвы, на котором

ГЛАВА v. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ СТРАТЕГИИ…

во временном и территориальном плане разыгрываются националь­ные и локальные сражения. Таким образом, транснационализация позволяет национальным акторам изнутри и извне прорвать «храни­лище власти» национального государства и национального общества. Транснациональная кооперация упраздняет старые границы и делает возможным установление новых, причем внутри локальных и нацио­нальных структур власти и между ними. Повторим сказанное в иной формулировке: транснационализация должна пониматься как стра­тегия, нацеленная на революционизацию национального властного пространства изнутри. Внешние, транснациональные альянсы могут заключаться для передела национальной власти.

Именно этот подход делает понятным, в чем заключается соблазн для политики и политиков прорвать стену национального априори. Рафинированность этой стратегии состоит не в том, что она позво­ляет транснациональным кооперациям, вопреки их собственным дей­ствиям, присягать, как и прежде, национальному знамени политики. Становится возможно (хотя это и кажется невозможным) с помо­щью национальных лозунгов объединить неудачников глобализации, а с другой стороны, с помощью неолиберальных кредо завоевать но­вые пространства игры для транснациональной политики. Такая про­тиворечивая стратегия «капитализма Хайдера — Берлускони» имеет свои пределы. Но это не означает, что она на продолжительное время не изменит политический ландшафт, причем не только Европы.

в) Политическая рациональность

Мультифункциональность стратегий транснационализации распо­знается по тому, что она делает возможным парадоксальное сочета­ние отречения и расширения государственной автономии. В трансна­циональных рамках и пространстве политика познает, изучает, укреп­ляет интерес политики к политике. Как в экономическом расчете, так и в стратегической рациональности этот собственный интерес поли­тики, заключающийся в расширении и укреплении пространств и воз­можностей действий, понимается превратно или недооценивается. «Под интересами государства в отношении себя самого подразумева­ется интерес найти и сохранить вообще систему организационных средств общественной жизни, свободной от противоречий и стабиль­ной. Содержание государственной деятельности сводится к преследо­ванию этого интереса государства (как все еще имеющегося в распо­ряжении комплекса организационных форм и средств) в отношении себя самого, своей свободы от противоречий и своей способности обеспечивать стабильное существование» [Offe Claus 1975, 13].

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

В поле зрения Оффе еще находится обеспечение стабильности как трансцендентальный интерес государства и политики к себе са­мим, но это можно истолковать в рамках динамического подхода как самотрансформацию политики и государства для расширения их игрового пространства. Как это ни парадоксально, именно бла­годаря мировому обществу возникают многочисленные отправные пункты и предпосылки для нового обоснования масштабной поли­тики. Однако тогда под «политикой» и «государством» подразумева­ется не экономистически или националистически урезанное понятие политики и государства (как это имеет место в парадигме неокласси­ческой экономической теории, марксистской теории или политоло­гического реализма), в котором политику путают с экономической теорией, а анархию национальных государств принимают за nec plus ultra 18 мировой истории. Напротив, политика развивается в сложном и контингентном мировом обществе как интерес политики к самой себе, что необходимо рассматривать вполне амбивалентно. Вопреки преждевременному оптимизму, утверждающему, что вместе с опасно­стью растет и спасительное начало, нужно зафиксировать следую­щее: этот вид самоавтономизации политики в джунглях транснацио­нальных институтов вытекает из того, что де-демократизация и ре­национализация политики и общества могут содействовать расцвету государства.

Тогда понятие «детерриториализация политики» означает, что на­ционально-государственные локусы политики — парламент и общест­венность — утрачивают свое центральное положение. Они, так ска­зать, становятся одной «группой интересов» среди прочих, которые, подобно транснационально действующему капиталу, должны инстру-ментализироваться в исчерпании новых политических пространств власти и организации. Как показывает Михаэль Цюрн [Zü rn Michael 1998, a], межправительственное управление открывает отдельным го­сударствам новые объективные возможности решения проблем. Но эти возможности не предполагают демократического участия в управ­лении и контроле, хотя именно такой технократический властный импульс перед повсеместно ощущаемой потребностью в реформах и неспособностью к ним демократических государств парадоксаль­ным образом может укреплять их легитимность. Если удастся сохра­нить демократические фасады, т. е. проштамповать в национальных парламентах обязательства, созданные в транснациональном про­странстве, то будут достигнуты две цели: формальное соблюдение де-

высшее проявление (лат.).

ГЛАВА v. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ СТРАТЕГИИ…

мократических правил игры и навязывание их избирателям с помо­щью более привлекательных реформ.

Приверженность к национально-государственной демократиче­ской аксиоматике, которая утверждает, что демократия возможна только в национальных государствах, со всем, что они приносят с со­бой, также усиливает эффект де-демократизации транснационально обновленной политики. Заканчивается это лишь там, где территори­альное понимание демократии вытесняется детерриториализирован-ным ее пониманием. Согласно последнему гарантами демократии яв­ляются не национально-государственные центральные локусы демо­кратии, но целый ряд дополнительных инструментов и институтов демократического контроля (таких как суб- и транснациональные мо­дели согласования).

Если во внутренней сфере транснациональные стратегии коопе­рации оплачиваются скандальной утратой демократии, то вовне они действуют как государственный картель богатых государств, ухудшаю­щий положение стран так называемых третьего и четвертого мира. Так, образование картеля государств может в границах определен­ных географических пространств, отгороженных от внешнего мира, способствовать исключению «государств-неудачников», которые — ка­кие бы тому ни были причины — не в состоянии вообще развивать по­следовательную стратегию конкуренции на мировом рынке.

Было бы крайне наивным допускать, что транснациональное об­новление политического автоматически способствует транснацио­нальной цивилизованности и демократизации или даже приводит к ним. Ибо нелепо верить в то, что силы, политически высвободив­шиеся в транснациональном пространстве, ориентированы лишь в одном направлении. Многие партии и акторы являются глубоко нелиберальными, антидемократическими или а-демократическими и не в последнюю очередь преследуют политику ре-этнизации государ­ства. Их деятельность может приводить к саморазрушению, например, в результате того, что они ослабляют или подтачивают государствен­ную монополию на насилие, снимают барьеры перед организованной преступностью и стирают все утончающуюся грань между криминаль­ным и социальным насилием. Демократическое расширение трансна­циональной политики является только одним целеполаганием среди многих конкурирующих между собой (см. наст. изд. с. 347 сл.). Оно при­звано направить кооперативно растущую производительную силу или организующую власть политического на то, чтобы в транснациональ­ном пространстве с помощью космополитического проекта укротить крайне рискованную глобальную иррациональность экономики.

УЛЬРИХ БЕК. ВЛАСТЬ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗМА

5. СТРАТЕГИИ РЕПОЛИТИЗАЦИИ ПОЛИТИКИ

До сих пор мы старались обрисовать, как благодаря глобализирую­щейся экономике выравниваются социальные и политические сис­темы управления национально-государственного Первого модерна и каким образом государственные стратегии, в первую очередь осу­ществляющие национальное априори и транснационально его пре­одолевающие, могут предложить лозунги для этой эмансипации ка­питала. Отсюда следует сделать вывод: если какая-нибудь теория стремится реалистически изобразить и продемонстрировать понят­ные возможности развития, ей следует быть политической в двояком смысле: она должна представить властную конфронтацию между гло­бальным капиталом и национальной политикой как стратегическую игру двух сил; но при этом развивать содержательные перспективы для самоактивизации политики, которая избавляется от своих националь­ных ограничений, раскрывает и организует свое транснациональ­ное пространство действия. Объединяющая идея гласит: содержатель­ное, космополитическое обновление политики есть существенный властный ресурс. Или: отказ от утопии означает отказ от власти. Лишь тот, кто может воодушевлять, завоевывает одобрение и власть. Новое откры­тие больших целей, открытие большой политики служит содержа­тельному возрождению и наделению ее властью. И то и другое выли­вается в стратегию реполитизации политики.

Политический проект, который может быть противопоставлен транснациональному капиталу и его стратегии привилегирования го­сударства, сам должен быть транснациональным, т. е.: проектом другой глобализации, другого модерна, проектом, движущей силой которого является обнимающее весь земной шар видение космополитического разума. Государства вполне располагают стратегиями для изменения направления и характера экономической глобализации. Однако это подходит не для всякого национального государства. Только в форме кооперативных транснациональных государств политика может снова вернуть и развить визионерскую силу как власть глобального порядка.

Решать глобальные проблемы глобально

Определенные цели космополитической политики стали ритори­ческим ориентиром национального и транснационального поли­тического кружка. Так, главы правительств государств «восьмерки», центристские и левые правительства неоднократно в подписанных

ГЛАВА v. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ СТРАТЕГИИ…

в торжественной обстановке декларациях требовали усмирить сего­дняшний турбокапитализм и примирить его с принципами полити­ческой свободы и социальной справедливости. О социальной спра­ведливости речь уже идет не в привычных национально-государст­венных рамках, а в транснациональной, а возможно, и в глобальной перспективе, контуры которой, однако, остаются крайне расплыв­чатыми. Соответственно, до сих пор фактически отсутствуют реаль­ные предложения по претворению риторической политики глобаль­ной справедливости в законодательные инициативы и какую-либо институциональную архитектуру транснациональной политики в ме­ждународном и в национальном пространствах. В настоящее время всеобщность — читай: пустозвонство — подобных ничего не значащих политических заявлений сочетается с характерной оборонительной позицией при их реализации.

Возьмем, например, Progress Report on Business and Human Rights 19 Организации Объединенных Наций, опубликованный в начале 2000 г. В этом отчете приводятся девять центральных принципов, которые предписывают и фиксируют стандарты труда, права человека и эко­логические нормы для мировой экономики и по которым уже достиг­нуто согласие, закрепленное в международных документах и под эги­дой ООН. Но у Организации Объединенных Наций нет кнута для при­нуждения. Все, что может сделать Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан 20, сводится к тому, чтобы «призвать» мир экономики добровольно и самостоятельно, за свой счет проводить в жизнь эти нормы и дого­воры. Некоторые из «морально хороших» (поскольку тертых в эконо­мике) транснациональных концернов — например «Шелл» и «Бритиш Петролеум» — обнародовали свое намерение подписать эти деклара­ции. Но большинство мировых экономических акторов проигнори­ровали эти документы.